Том 39 №3-4_2022_верстка 160 n АМЕРИКАНСКИЙ ЖУРНАЛ ИСЛАМА И ОБЩЕСТВА 39:3–4 Ислам, авторитаризм и отсталость: глобальное и историческое сравнение ___________________________________ (Cambridge: Cambridge University Press, 2019. — 316 p.) А Х М Е Т К У Р У ( A H M E T K U R U ) В 2019 году профессор Ахмет Куру опубликовал свою нашу- мевшую книгу «Ислам, авторитаризм и отсталость: глобаль- ное и историческое сравнение». Я использую слово «нашумев- шую» не в знак одобрения, а лишь для того, чтобы указать на полученные ею награды, среди которых совместно присуждае- мая Американской ассоциацией политических наук престиж- ная книжная премия имени Джервиса-Шредера за 2020 год. Бо- лее того, Куру и издатели активно продвигали книгу посред- ством мирового книжного тура, включая остановку в Гарварде, а также благодаря рецензиям в Foreign Affairs и многочислен- ных журналах по политологии и истории. Совсем недавно его аргументы были представлены в широко освещаемой статье бывшего премьер-министра Великобритании Тони Блэра, написанной после повторного завоевания Афганистана тали- бами, где он характерно осуждает «исламизм» как «угрозу пер- вого порядка для безопасности Запада»1. 1 “Islamism remains first-order security threat to west, says Tony Blair,” The Guardian, 6 Sept 2021. https://www.theguardian.com/politics/2021/sep/06/islamism-remains-first- order-security-threat-to-west-says-tony-blair. 160 ОБЗОРНЫЕ ЭССЕ n 161 В самой книге рассматривается длительно существую- щий подход к вопросам о месте ислама в развитии мусульман- ских государств и общества, особенно в современный период после Второй мировой войны. Согласно исследованиям Куру, корни авторитаризма, конфликтов и отсталости лежат в древ- них религиозно-политических конфигурациях, продолжающих оказывать давление по сей день и ведущих мусульманский мир к «застою» (3), неспособности подготовить интеллектуа- лов, готовых противостоять выросшей в XVI и XVII веках мощи Запада. Когда мусульманские государства начали покровитель- ствовать исламским ученым (улемам), это привело к ослабле- нию независимости юристов. Последующие изменения также ослабили торговый класс, что способствовало созданию «союза улемов и государства», который (хотя и был мощным в воен- ном отношении) «не смог возродить интеллектуальный и эко- номический динамизм ранних мусульман, поскольку он фак- тически устранил философов и маргинализировал торговцев» (5). Даже в откровенно светских государствах, возникших в ХХ веке, продолжалась «устойчивая маргинализация интеллектуа- лов и буржуазии» и, следовательно, «отсталость» и авторита- ризм (6). В данном случае я не оспариваю ни его основные предположения об отсутствии либеральной демократии во многих странах с мусульманским большинством, ни его точное препарирование ложной связи между исламом и насилием. В настоящем обзоре я хочу подвергнуть сомнению многие из его прочих основных предположений, разоблачить ложные до- мыслы, которые он выстраивает вокруг постколониальных подходов, и подчеркнуть методологические и иные послед- ствия нарратива, позиционирующего мусульманский мир как однозначно отстающий от остального мира. Я делаю это, раз- бирая его утверждение о том, что мусульманские религиоведы виноваты в отсутствии демократии и «слаборазвитости» — термин сам по себе многозначительный, рассматриваемый в последних разделах. Будучи толкователями и носителями ис- ламской традиции, улемы (какими бы разными они ни были) не могут быть отделены от того, что есть ислам. Куру и сам это признает — в конце концов, именно слово «ислам» фигурирует в названии его книги. Таким образом, можно сказать, что на самом деле аргументы Куру позиционируют ислам как неспо- собный помочь государствам с мусульманским большинством сегодня соответствовать стандартам, установленным Куру. При несоответствии этому стандарту, Куру представляет мусульман как отсталых, непостоянных и нуждающихся в 162 n АМЕРИКАНСКИЙ ЖУРНАЛ ИСЛАМА И ОБЩЕСТВА 39:3–4 дальнейшей эволюции для достижения современных (западных) стандартов цивилизации. Учитывая растущее количество работ, признающих силу нарратива в формировании наших мыслей и взаимодействий, его работу нельзя игнорировать как чисто академическое упражнение, не имеющее последствий для ре- ального мира. Нейробиология давно показала нам, что нарра- тивы занимают центральное место в человеческом познании (Gazzaniga 1998; 2005; 2012). Склонность мозга облекать мысли в повествовательную форму связана с «нашей общей способно- стью видеть, как смежные события соотносятся друг с другом»2. Более того, «эти рассказы о нашем прошлом поведении прони- зывают наше сознание [в настоящем]»3. В области политологии Венер и Тис аналогичным образом продемонстрировали, что «господствующие нарративы… обеспечивают элитам основу для формирования мировоззрений во внешней политике, включая цели, выбор и интересы» (2016, 421). Другими словами, истории, которых мы придерживаемся, оказывают влияние на то, как мы воспринимаем нашу реальность, что делает их са- мих по себе чрезвычайно важными объектами для изучения и расшифровки (обзор см. в Sadriu 2021). Работа Куру представля- ет мусульман и ислам как нуждающихся в фундаментальной реформе и побуждает аудиторию думать и действовать в соот- ветствии с такой постановкой вопроса, что только играет на ру- ку пагубному вмешательству в дела мусульманских сообществ во всем мире. Углубляясь в теоретизирование Куру, настоящая статья рассматривает три ключевых вопроса: (1) более широкую, не- ослабевающую в исследованиях тенденцию создавать стерео- типы о том, что исламские ученые поддерживают авторита- ризм; (2) склонность рассматривать проблемы мусульманского мира как нечто, целиком порожденное внутренней динамикой; и (3) роль дискриминационных нарративов о мусульманах во всем мире в легитимизации политики вмешательства. Я прора- батываю данные вопросы, чтобы показать связь между идеями Куру и широкими махинациями в мировой политике, а также то, как подлинно постколониальный анализ (подход, который он часто использует для прикрытия) может привести к более плодотворному рассмотрению взаимодействия между мусуль- манами, исламом и международным сообществом. В полити- ческой науке и связанных с ней областях исследования без- 2 Gazzaniga 1998, 24. 3 Gazzaniga 1998, 174. ОБЗОРНЫЕ ЭССЕ n 163 опасности, внешней политики и международных отношений в целом существует прочная база, уделяющая внимание исламо- фобским и колониальным основам академической и политиче- ской работы в отношении мусульман (Jabri 2006; Kundnani 2014; Qureshi 2015; Richter-Montpetit 2014; Croft 2012). Данный обзор вносит свой вклад в существующую дискуссию, сосредоточив- шись на том, каким образом повествовательный конструкт Ку- ру о мусульманском мире как об особой цивилизации, живу- щей в тени западной современности, легитимизирует навязчи- вую и насильственную политику на международном политиче- ском уровне. Это делается не для того, чтобы возложить ответ- ственность на его конкретную работу, а скорее для того, чтобы показать более широкую имперскую среду, в которой она су- ществует, и то, как эта книга органично вписывается во многие популярные, как правые, так и левые, дискурсы о дегенератив- ной силе ислама в современном мире. В академической среде также есть благосклонная аудитория ученых, занимающихся сравнительной и мировой политикой, которые лишь недавно стали подвергаться критике за их изначально предвзятый взгляд на мир4. После того, как я сначала подчеркнул достоинства анали- за Куру и его поддержку нынешними сторонниками постоян- ного вмешательства в мусульманские сообщества, перехожу к альтернативному прочтению текущего состояния мусульман- ского мира, чтобы показать существующее разнообразие, а за- тем я внимательно изучу критику Куру постколониальных подходов к вопросу о связях между исламом, авторитаризмом и развитием. Куру не только не содействует благополучию му- сульман во всем мире посредством «честного обсуждения», но и просто увековечивает господствующую среди белых «циви- лизационистскую концептуализацию политики и безопасно- сти, которая скрывает расовое и колониальное насилие» (Howell and Richter-Montpetit 2020, 11) и поддерживает нынеш- ний повсеместно распространенный несправедливый статус- кво. Таким образом, цель состоит в том, чтобы сосредоточить внимание на международном политическом контексте, а не 4 Одним из последних примеров является недавняя статья Хауэлла и Рихтера-Монтпети (Howell and Richter-Montpetit, 2019), демонстриру- ющая «методологическую белизну», заложенную в исследованиях по безопасности, которая пропагандирует либеральный милитаризм, представляющий тех, кто находится за пределами либерального мира, как опасных и созревших для реформ. 164 n АМЕРИКАНСКИЙ ЖУРНАЛ ИСЛАМА И ОБЩЕСТВА 39:3–4 рассматривать мусульманский мир как замкнутый блок, не же- лающий меняться и скованный «проклятием истории» (Gruffydd Jones 2006; Barkawi 2016; Mohamedou 2017). Это необ- ходимо, если мы хотим деколонизировать международные от- ношения и более широкие знания в области политологии, отойти от либерального гегемонистского видения реальности, которое видит себя окруженным только инаковостью и варвар- ством, и особенно от того, как «международные отношения по- следовательно изображают ислам, радикального Другого, как патологическую форму, выходящую за рамки современности» (Pasha 2006, 81). Ислам «в кризисе» и роль «ученых» Рассказ Куру о мусульманском мире, погрязшем в авторита- ризме, насилии и отсутствии демократии, является тем, за что в настоящее время часто хватаются политики и идеологи для подкрепления действий, направленных на контроль и дискри- минацию мусульман. Это также поддерживает более широкую либеральную тенденцию рассматривать мир как состоящий из «развитых» (читай: западных) и «слаборазвитых» (читай: «дру- гих») государств, требующих вмешательства. Возьмем хорошо известный современный пример (хотя и вполне банальный): президент Франции Эммануэль Макрон, охваченный энтузи- азмом, построил свою кампанию по переизбранию на пост пре- зидента в 2022 году на широко разрекламированной речи, в ко- торой он заявил, что «ислам — это религия, которая в настоя- щее время переживает кризис во всем мире»5. Комплекс мер, намеченных для решения этой проблемы, включает в себя еще больший государственный контроль над мусульманскими объ- единениями и поощрение «доморощенных» исламских уче- ных, которые могут распространять французские республикан- ские ценности. Во внешней политике понятие «кризисов», тер- зающих мусульманский мир, используется для оправдания все более агрессивного присутствия Франции в ее бывших колони- 5 Транскрипт “Fight against separatism — the Republic in action: speech by Emmanuel Macron, President of the Republic, on the fight against separatism” (LesMureaux, 02 Oct. 2020). Доступен по адресу: https://www.diplomatie.gouv.fr/en/coming-to-france/france- facts/secularism-and-religious-freedom-in-france-63815/article/fight- against-separatism-the-republic-in-action-speech-by-emmanuel-macron. ОБЗОРНЫЕ ЭССЕ n 165 ях, например, в Мали (Wing 2016). Между тем обвинения в во- енных преступлениях, совершенных французскими войсками в стране, — таких как расстрел свадебного торжества в конце 2020 года, о чем заявили местные жители, — отвергаются, хотя воен- ные даже не могут назвать точное число «террористов», уби- тых во время удара (Essa 2021). То, что во Франции возрождают- ся крайне правые силы, усиливает вмешательство государства в частную жизнь граждан, расширяет полномочия служб без- опасности и приводит к общему ограничению гражданских свобод (Haubrich 2003), кажется, не имеет значения6. Однако значительная часть ведущих СМИ и научных кругов на либеральном Западе больше заинтересована в обсуж- дении вопроса о том, «насколько исламским является ИГИЛ», а не о том, насколько жестока Франция. «Эссенциализированное и тавтологическое понимание насилия как неотъемлемого эле- мента патологической и традиционной инаковости ислама» (Pasha 2006, р. 81), таким образом, поддерживается посредством повествования о глобальной мусульманской инаковости, в то время как нарратив о кризисе, который Куру продвигает в сво- ей книге, узаконивает сокрытие либерального насилия на виду у всего мира во имя глобального порядка. Данный нарратив также придает убедительности попу- лярным комментаторам, таким как Мустафа Акйол, которому предоставлена трибуна во влиятельных журналах, в том числе в Foreign Affairs, и возможность регулярно публиковаться в ка- честве колумниста New York Times, чтобы делать заявления типа «Да, ислам переживает кризис» и выступать за либеральные реформы в западном стиле в мусульманском мире. Как и Куру, 6 Политическая и культурная элита Франции постоянно использует концепцию кризиса, чтобы противостоять критике неспособности государства должным образом управлять представителями мусуль- манской культуры в стране и чувству отчуждения, которое возникает в результате этого (Adida, Laitin and Valfort 2014; Mucha 2017). Действи- тельно, «ключевая политическая борьба, которая ведется в современ- ной Франции», сосредоточена на попытках «сфокусировать беспокой- ство на иммигрантах и их потомках — иными словами, возложить вину за последствия неравенства на тех, кто страдает от него больше всего» (Wolfreys and Wolfreys 2017, 127). Проблема, другими словами, заключается не в том, что французская система рождена либеральной современностью, а в том, что сами мусульмане не смогли к ней при- способиться. Подобно Куру, политическая и социальная элита Фран- ции, похоже, непреклонна в том, что причиной всего этого является внутренняя деградация мусульман. 166 n АМЕРИКАНСКИЙ ЖУРНАЛ ИСЛАМА И ОБЩЕСТВА 39:3–4 Акйол возлагает большую часть ответственности за насилие, отсталость и «неспособность идти в ногу со временем» на ис- ламских ученых (Akyol 2020). Это, в свою очередь, подкрепляет более широкое представление о «хороших» и «плохих» му- сульманах, причем последние рассматриваются как досовре- менные, где «культура означает привычку, некую неотчетли- вую деятельность, правила которой записаны в ранних осново- полагающих текстах, обычно религиозных, и мумифицирова- ны в ранних артефактах», и, таким образом, как застрявшие во времени (Mamdani 2002, р. 767). Я подробно остановлюсь на этом утверждении в следующем разделе. Здесь важно то, что Куру, как в книге, так и в последующих интервью и рекламных турах, представляет себя в образе местного информатора, де- лящегося сокровенными знаниями о «своем народе» с внеш- ним миром, тем самым делая такое повествование более убеди- тельным. Но не только светские либеральные государства, та- кие как Франция, используют предполагаемый кризис в му- сульманском мире, спровоцированный исламскими учеными, для нападок на мусульман. Например, в Китае арестовано более миллиона человек в западном регионе Синьцзян в рамках соб- ственной «народной войны с терроризмом», которая легити- мизируется с точки зрения обвинения «диких имамов» в при- зывах к тому, чтобы люди не следовали линии, установленной Коммунистической партией Китая. Так называемые «лагеря перевоспитания» основаны на оспаривании «радикальных идей», снижающем склонность к насилию. В них мусульман- ские меньшинства Синьцзяня представляются как «отсталые» и нуждающиеся в государственных программах развития (Greitens, Chestnut, Lee, and Yazici 2020). Тот факт, что идеологи и политики приняли основные по- ложения Куру о якобы депрессивном состоянии мусульманского мира, не означает, что он намеревался подкрепить их аргументы своей работой. Однако предпосылки, на которых основывается его книга, заслуживают пристального внимания, особенно когда, выступая перед представителями известных изданий с целью продвижения книги, он произносит такие фразы, как «мусуль- манский мир в значительной степени застрял в истории» или что мусульманам необходимо «перестать жить историей и сми- риться со своим нынешним положением» (Kuru 2020). Как выразился сам Куру, ключевая идея книги заключается в том, что где-то между IX и XII веками социальные и политиче- ские конфигурации сложились таким образом, что мусульман- ский мир впал в «застой» (3) и больше не мог готовить интел- ОБЗОРНЫЕ ЭССЕ n 167 лектуалов, способных противостоять растущей мощи Запада в XVI и XVII веках7. Как отмечалось выше, он утверждает, что по- сле того, как мусульманские государства начали покровитель- ствовать исламским ученым, это ослабило независимость право- ведов. Последующие изменения также ослабили торговый класс и привели к созданию «союза улемов и государства», который, несмотря на военную мощь, «не смог возродить интеллектуаль- ный и экономический динамизм ранних мусульман, поскольку он фактически устранил философов и маргинализировал тор- говцев (5). Действующий премьер-министр Великобритании Бо- рис Джонсон, известный тем, что назвал мусульманских жен- щин похожими на «почтовые ящики» и «грабителей банков», несколько лет назад привел аналогичный аргумент, заявив, что «в исламе должно быть что-то такое, что действительно помога- ет объяснить, почему не было подъема буржуазии, либерального капитализма и, следовательно, распространения демократии в мусульманском мире»8. В самом деле, странные компаньоны. Даже в светских государствах, возникших в 1900-х годах, по сло- вам Куру, продолжалась «длительная маргинализация интел- лектуалов и буржуазии» (6). Результатом этого союза между религиозными учеными и государством, согласно разработанной Куру концепции, яв- ляются три современные проблемы, характеризующие мусуль- манский мир. Первая — насилие (особенно террористического характера, 31); вторая — авторитаризм (55); третья — социально- экономическая отсталость (65). Для Куру все это может быть связано с существовавшим в Средние века альянсом, породив- шим радикальных ученых-мракобесов, работаюших рука об руку с элитой, получаюшей ренту от природных ресурсов, что- бы обходить демократические процессы, которые могли бы привести к развитию по западному образцу. Выбранное Куру название работы дает читателю ощуще- ние, что он знакомится с книгой о мусульманском мире в целом, и что, завершив чтение этой книги, читатель сможет лучше по- 7 Великий алжирский мусульманский интеллектуал Малек Беннаби говорит практически то же самое об упадке мусульманских сооб- ществ. Однако его идея основана на признании того, что мусульма- нам нужно искать утешение в исламе, а не в западной современности. В книге Куру он не цитируется ни разу. 8 Цит. по The Guardian. Доступно по ссылке https://www.theguardian.com/ politics/2019/jul/15/boris-johnson-islam-muslim-world-centuries-behind- 2007-essay. 168 n АМЕРИКАНСКИЙ ЖУРНАЛ ИСЛАМА И ОБЩЕСТВА 39:3–4 нять проблемы, с которыми сталкивается этот мир сегодня. А дальше следует разочарование, поскольку на протяжении семи глав нам предлагается трактат, в основном посвященный араб- скому миру (с изрядной долей внимания Турции и Ирану), ко- торый изобилует историческими фактами, поддерживающими расистские нарративы о мусульманах, «застрявших во времени», а также искажающими генезис проблем сегодняшнего мусуль- манского мира. О том, что Куру игнорирует Южную и Юго- Восточную Азию, уже говорилось в другой работе (Türkmen 2019). Пожалуй, единственным проблеском света в этой книге является его четкая демонстрация того, что ислам не несет ис- ключительной ответственности за насилие в мире9. К сожалению, пытаясь обнаружить корни нынешнего внутригосударственного и межгосударственного насилия в не- которых странах с мусульманским большинством, Куру сталки- вается с серьезными проблемами. Аргумент, который он предла- гает, не является убедительным и не основан на надлежащем учете академических дисциплинарных тенденций. Однако он имеет важное значение, учитывая широкое распространение книги и то, что ее аргументы прекрасно вписываются в ранее существующие нарративы о мусульманском мире «переживаю- щем кризис». Моя критика в дальнейшем будет сосредоточена на проработке следующих двух моментов: на историческом по- вествовании Куру о развитии мусульманских обществ, особенно на рассказе о роли улемов; и на теоретическом весе, который он пытается придать этому аргументу, привлекая политологиче- ские подходы с использованием во многом карикатурной версии постколониальных взглядов, которые он стремится опроверг- нуть. Что касается первого пункта, то, хотя он возлагает вину за это на предполагаемый союз между государством и улемами в IX/XII веках, который сдерживал инновации, как я покажу, госу- дарство никогда не имело такой власти над улемами или зако- ном в том виде, в котором он это представляет, то есть до тех пор, пока колониализм не разрушал жизнь общества, начиная с XIX века. Между тем в XX и нашем нынешнем столетии именно активисты улемы зачастую выступали против авторитаризма и насилия и предлагали идеи для более активного социально- 9 Это тема первой главы, в которой Куру приводит данные, не только показывающие, что государства с мусульманским большинством ме- нее жестоки, когда речь идет о мировых показателях убийств, но и демонстрирующие, что начало террористического насилия в основ- ном относится к периоду после 1980-х гг. (15). ОБЗОРНЫЕ ЭССЕ n 169 экономического развития. Это не для того, чтобы нарисовать слишком радужную картину об улемах, а, скорее, для того, чтобы признать разнообразие мусульманского мира и дать точный от- чет об их роли в современных политических событиях. Кто такие исламские ученые и чем они занимаются? Первая проблема, связанная с повествованием, которое предлагает Куру, — это трактовка (или, скорее, отсутствие таковой) категории «улем». Нам нигде не дали надлежащего определения, которого заслуживает книга, отмеченная премией и изданная престижным университетом, но заставляют предположить, что категория «улем» относится к юристам. Неважно, что «философы», которым Куру противопоставляет юристов, — такие как Ибн Халдун, про- званный «отцом социологии» (ум. 1406), Тафтазани (ум. 1390), Мулла Садра (ум. 1640) и другие, которых использовали в качестве примеров из ряда вон выходящих представителей разлагающего- ся мусульманского мира, — внесли большой вклад в изучение юриспруденции! Здесь важно то, что рассуждения Куру об отно- шениях между улемами и государством, как будет показано ниже, представляет собой лишь незначительно измененную форму устаревших представлений о «восточном деспотизме», которые характеризовали мусульман как подчиненных исполнительной власти и которые были полностью развенчаны в критической и широко читаемой книге Эдварда Саида (1978). Согласно этому устаревшему тезису, мусульманские общества находятся в упадке, поскольку они не способны мобилизовать интеллектуальные и экономические ресурсы, чтобы бросить вызов своим авторитар- ным лидерам, работающим в тандеме с уступчивым и жадным религиозным духовенством10. Если это звучит слишком знакомо, то только потому, что Куру придерживается похожей отправной точки. Его новатор- ство, по-видимому, заключается в том, чтобы объединить мно- жество ориенталистских предположений и переупаковать их в качестве оригинального вклада. Действительно, его книга опи- рается на другой, лишь слегка завуалированный, но столь же 10 Такой нарратив легитимизирует формы вмешательства, основан- ные на «спасении» мусульман (особенно женщин), что одновременно устанавливает иерархию мирового блага с западными либералами наверху (Abu-Lughod 2015). Я вернусь к этому более подробно позднее. 170 n АМЕРИКАНСКИЙ ЖУРНАЛ ИСЛАМА И ОБЩЕСТВА 39:3–4 устаревший тезис, который десятилетиями отвергался в таких областях, как исламоведение и история: то есть идея о том, что на раннем этапе истории ислама врата юридических иннова- ций были закрыты, а интеллектуальные поиски в области пра- вовых новшеств прекратились. Историк и пропагандист войны Бернард Льюис также выдвигал подобные идеи (Lewis 2011, 226–8). Действительно, странные сотоварищи. По мнению Куру, наличие определенной доли «консерватизма» можно назвать «главной причиной, по которой мусульманская мысль веками пребывала в застое и недавно оказалась неготовой ответить на джихадистские притязания Аль-Каиды и ИГИЛ» (25). Подобные идеи были бы уместны в многочисленных комментариях пра- вого толка, которые ежедневно публикуются, повествуя об «от- сталости» мусульманских обществ и той негласной роли, кото- рую эта отсталость играет в разжигании насилия. Они также не были бы чужды бесчисленным политологическим работам, написанным для самых престижных изданий с 2000-х годов, которые в основном фокусировались на вариациях нарратива, рассматривающего ислам как самую большую угрозу либе- рально-западному порядку (Pasha 2017). Действительно, воз- рождающийся нарратив «ислам против Запада» предполагает всеобщий либерализм, так же как «усиление секуляризации становится новым крестовым походом» (Pasha 2017, xxi)11. Решающее значение для такого анализа мусульманского мира имеет повествование о непокорных мусульманских уче- ных, пропагандирующих экстремизм в регионе. В своей работе Куру открыто поддерживает этот тезис и во многих разделах книги даже ссылается на Ваэля Халлака (Wael Hallaq), авторитет- 11 Как об это также писал Билгин (Bilgin, 2008), гегемония западных международных отношений настолько велика, что «размышления о прошлом западных международных отношений» сопряжены с труд- ностями в выделении западных дискурсов, пронизанных незападными подходами, отчасти из-за того, что современность представлялась как западный проект, обесценивающий (стирающий) вклад других. Дей- ствительно, как отметили Ачарья и Барри Бузан (Acharya & Barry Buzan), почти вся теория международных отношений «создается Запа- дом и для Запада и основывается на предположении, что западная ис- тория — это мировая история». Необходимость диверсификации этой области с целью преодолеть данную гегемонию также уже отмечалась (Shani 2008), но, как будет показано, Куру не допускает критики «пред- положений о западной культурной самобытности и превосходстве, ко- торые являются основополагающими для этой дисциплины» (Krishna 1993; Tickner 2003; Pasha 2005; Hobson 2007; Hutchings 2007; Shani 2007a). ОБЗОРНЫЕ ЭССЕ n 171 ного автора и профессора исламского права Колумбийского уни- верситета, чтобы подтвердить свои взгляды. Однако, учитывая скудные исследования, лежащие в основе работы Куру, создается впечатление, что он на самом деле не читал Халлака. Как проде- монстрировал профессор Халлак более трех десятилетий назад, идея о многовековой интеллектуальной инерции в мусульман- ском мире «безосновательна и неточна», и — что имеет отноше- ние к нашему нынешнему обсуждению — он описывает разви- тие исламской правовой теории и позитивного права вплоть до османского периода XIX века (Hallaq 1984). Для Халлака ясно, что улемы постоянно обсуждали недавно изобретенные инструмен- ты и методы реагирования на современные проблемы (Hallaq 1984). В своей более поздней работе «Невозможное государство» (The Impossible State, 2012) профессор Халлак присоединяется к хору других ученых, чтобы более широко обрисовать роль уле- мов в аргументации, напрямую оспаривающей карикатурное изображение Куру мусульманского общества и роли правоведов. Халлак указывает на то, как исламские общества развивались на протяжении веков — таким образом, что исполнительная власть (называемая им «султанской властью») никогда не могла полно- стью проникнуть в сферу судебной власти, потому что «сообще- ство», из которого вышли юристы, существовало до «исполни- тельной власти, как исторически, так и логически, точно так же, как шариат (исламский закон) имеет приоритет на обоих уров- нях над этой исполнительной властью» (2012, 50). Вот вам и те- зис Куру о могущественной политической элите, господствую- щей над агонизирующими улемами. Если мы хотим в полной мере понять причины насилия и авторитаризма сегодня, мы должны оценить эту альтернатив- ную интерпретацию, почерпнутую из серьезных юридических и исторических исследований. Таким образом, мы избегаем ловушки, связанной с распространением причинно- следственной связи на единственную (какой бы разнородной она ни была) группу, улемов, как части тяжелой аналитической работы. Юристов и судей — группу, предположительно объ- единившуюся в XII веке, — лучше рассматривать в мусульман- ском контексте как гражданских лидеров, призванных управ- лять общественными делами12. Их власть была предоставлена 12 Чезари (Cesari) отвергает диалектическую характеристику государ- ство/ислам, данную Халлаком, как нечто несопоставимое (2018, 2-3; см. также Emon 2016). Однако в рамках нашего обсуждения я полагаю, что Халлак ближе к истине, когда говорит о независимости улемов 172 n АМЕРИКАНСКИЙ ЖУРНАЛ ИСЛАМА И ОБЩЕСТВА 39:3–4 им не исполнительными органами, а обществом, поскольку считалось, что они защищают и охраняют шариат. Более того, суды, как выражение исполнительной власти, «не могли изда- вать законы, и их конечная цель не заключалась ни в них са- мих, ни в исполнительной властия» (Hallaq 2012, 54). Как мы видим, улемы не «устанавливали закон», как ложно утверждает Куру (168), а фактически защищали общество от произвола ис- полнительной власти. Аргумент Куру о том, что улемы посто- янно сопротивлялись прогрессивным реформам вплоть до XIX века, придерживаясь «средневековых интерпретаций», которые противоречили демократии и разделению властей (47–48), так- же ошибочен. Труды по истории Османской империи (османы представляли собой крупнейшее и наиболее продолжительное исламское правление на сегодняшний день (1299–1922 гг.) и, таким образом, важный пример для проверки его теорий) уже на протяжении долгого времени демонстрируют постоянную вовлеченность улемов в интеллектуальные юридические иссле- дования, в дебаты вокруг конституционализма, а также в про- движение образовательных инициатив и государственных ре- форм на протяжении XVII и XVIII веков (Tezcan 2010; Yaycioglu 2016), и позднее в XIX и XX веках (Bein 2011; Yilmaz 2015; Ahmed 2018). Подобные тенденции пересекались с социальными и по- литическими процессами во всем мусульманском мире, от Аф- ганистана (Ahmed 2017) до Индонезии (Laffan 2003). Хотя Куру демонстрирует некоторую осведомленность о различных исторических и философских течениях в истории ислама, он менее склонен опираться на современные научные данные, когда они опровергают его собственный тезис. Возь- мем, к примеру, профессора ближневосточных исследований и религиоведения Принстонского университета Мухаммада Ка- сима Замана (Muhammad Qasim Zaman), на которого Куру ссы- лается восемь раз, но чья книга «Улемы в современном исламе» (The Ulama in Contemporary Islam), впервые опубликованная в 2002 году, — книга, которая буквально включает подзаголовок «Хранители перемен» (выделено мной), — игнорируется. Заман пишет о Южной Азии XVIII и XIX веках, регионе, который Куру отвергает как просто подражающий османским тенденциям. При этом Куру достаточно было бы прочитать введение к этой книге, где Заман напрямую высказывается о том, что улемы были непокорной силой: перед лицом исполнительной власти. Интересный пример из эпохи Османской империи можно найти у Sheikh 2016. ОБЗОРНЫЕ ЭССЕ n 173 Улемы не только продолжали реагировать — правда, с разной степенью энтузиазма и успеха — на вызо- вы меняющегося времени; они также добились успеха в усилении своего влияния в ряде современ- ных мусульманских обществ, в расширении своей аудитории, во внесении значительного вклада в публичные дискурсы и даже в установление усло- вий для таких дискурсов… улемы, как я показываю в этой книге, едва ли [интеллектуально] застыли в рамках исламской религиозной традиции, но эта традиция, тем не менее, остается их фундаменталь- ной системой отсчета, основой их идентичности и авторитета. (2002, 2–10) Как показывает Заман, улемы — это не статичное и не од- нородное сообщество: они разнообразны; хотя и связаны тради- цией, они являются ее активными интерпретаторами, формируя свои реакции на меняющийся мир вокруг них. Рассказ Куру о подчиненной мусульманской юриспруденции отражает рассказ о «властной религиозной традиции», терзающей мусульман- ский мир, пропагандируемый такими деятелями, как Фуад Ад- жами (Fouad Ajami), ярый сторонник войны в Ираке — войны, которую он считал необходимой прелюдией к переходу арабско- го/мусульманского мира «к современности и развитию» (Ajami 2003, 10). Странные, весьма странные сотоварищи! Возрождая ориентализм Чтобы напомнить читателю о силе нарратива, хотим еще раз подчеркнуть, что это наш «главный интерфейс взаимодействия с миром»; нарративы — это постоянно очерченные границы, созданные для нас самих и для других (Baker 2010). Работа Куру прекрасно вписывается в схему известного профессора сравни- тельного литературоведения Моны Бейкер о том, как наррати- вы обретают свою мощь, поскольку его работа одновременно вносит вклад в публичное, дисциплинарное и метанарративное повествование. . Рискуя показаться банальным, стоит напомнить в этой связи, что именно Эдвард Саид, сам первоначально занимав- шийся областью изучения нарративов (литературной крити- кой), был тем, кто первым разработал полноценную структуру 174 n АМЕРИКАНСКИЙ ЖУРНАЛ ИСЛАМА И ОБЩЕСТВА 39:3–4 для понимания того, как европейские колониальные начина- ния создавали шаблонные нарративы об окружающем мире и становились зависимыми от них при составлении своих им- перских планов (1978). Представления о «Востоке» как о варвар- ском, отсталом, ленивом, экзотическом и жестоком стали неотъемлемой частью легитимизации колониального подчи- нения. С этими качествами сопоставлялся «просвещенный» западный мир. За последнее десятилетие нарративные подхо- ды в политической науке позволили получить важные сведе- ния о том, как политические элиты выстраивают нарративы вокруг себя в своей риторической борьбе за влияние, для про- движения определенной политики или для того, чтобы переиг- рать своих оппонентов (Jackson 2006; Krebs 2015; Goddard 2009; Koschut et al 2017). В других работах также изучалось, как нар- ративы поддерживают «режимы истины» и более широкие смысловые структуры, на которых строятся нарративы, напри- мер, с помощью результатов академических исследований (Dunn 2006), и я намерен внести свой вклад в эту тему здесь. Я рассматриваю работу Куру как часть более масштабного про- цесса, который поддерживает представления о мусульманах как об отсталых и нуждающихся в приобщении к циви- лизвции. Детали обвинения мусульманских ученых и государ- ства в его аргументации нисколько не отвлекают от сути, по- скольку людям нужен совсем незначительный сигнал для того, чтобы их когнитивный процесс вызвал эмоциональную реак- цию (Miall 2011). В самом названии его книги ислам фигуриру- ет наряду с негативными ассоциациями с «авторитаризмом» и «отсталостью», тем самым вызывая в воображении популярные образы религии, ответственной за «глобальный» и «историче- ский» регресс (в названии есть и другие слова!). Будучи снисходительным на данном этапе, можно утверждать, что, несмотря на пафосное название, в главном ар- гументе, который он приводит, есть смысл. Но увы, этого мало. Помимо неверной характеристики роли исламских ученых, из- ложенной выше, Куру допускает еще две ошибки, объясняя, каким образом в некоторых частях мусульманского мира под- держиваются авторитаризм и более низкий уровень развития. Обе имеют последствия, выходящие за рамки его работы. Куру во многом основывает свои суждения на оценках Freedom House, уровне валового национального дохода (ВНД), грамотности, продолжительности обучения и продолжительно- сти жизни (2; это также является предметом главы 3, с. 56–66). Однако представление о мусульманском мире как об однород- ОБЗОРНЫЕ ЭССЕ n 175 ном при рассмотрении вопроса о демократии является совер- шенно неуместным, если не сказать детским, и игнорирует культурные, географические, политические и другие различия (сравните Dharish, Mazlan & Manan, 2020). К сожалению, повест- вование Куру более хорошо вписывается в общую тенденцию к гомогенизации, присущую неоориенталистам, таким как «Сэмюэль Хантингтон, Бернард Льюис и другие интеллектуалы и журналисты, которые стремятся выполнять политическую и идеологическую функцию рационализации американского им- периализма и западной гегемонии в мире» (Amin-Khan 2012). Куру невнимателен к этому контексту и сохраняет тенденцию к гомогенизации. Действительно, Куру упускает нюансы, необходимые для оценки разнообразия мусульманского мира. Это подводит нас к еще одному критическому замечанию: по мнению Куру, му- сульмане отстали от Западной Европы, потому что последняя была склонна содействовать разнообразию своих зарождаю- щихся влиятельных классов: к военным и духовенству присо- единились ремесленники и торговцы, а также произошли более масштабные изменения, такие как появление университетов (157–63). Предположительно, этого не хватало в мусульманском мире из-за союза улемов и государства, которые отвергали фи- лософские исследования и избегал инноваций. Но это — просто воспроизведение европоцентристских нарративов, позициони- рующих Европу, или «Запад», как главного субъекта, движу- щего мировую историю, несущего исключительную ответ- ственность за все хорошее, что происходит, — и в то же время легитимизирующего империалистические устремления (Sabaratnam 2013). Однако, как показали исследования, архитек- турные вкусы Европы, например, во многом были сформиро- ваны по образцу вкусов мусульманских государств (Darke 2020), в то время как происхождение таких институтов, как общее право, а также таких вещей, как суд присяжных и трасты, веро- ятно, напрямую заимствованы из законов шариата (Makdisi 1998). В конце этого раздела я вернусь к тому, в какой степени наш современный мир является продуктом мусульманского могущества. А пока стоит продолжить наше собственное повествова- ние о том, что творчество Куру представляет собой не более чем стилизованную форму классического ориентализма, который, как отметил Садовски почти три десятилетия назад, стремился доказать, что «в мусульманских странах больше всего террори- стов и меньше всего демократий в мире» и что, более того, так 176 n АМЕРИКАНСКИЙ ЖУРНАЛ ИСЛАМА И ОБЩЕСТВА 39:3–4 будет всегда из-за отсутствия общественных групп давления, которые могли бы бросить им вызов (!). Другими словами, «вместо того, чтобы оспаривать власть правителя, как утвер- ждалось в аргументе, группы в исламских сообществах, как правило, превращались в проводников подачи прошений и коллаборации» (Sadowski 1993). Судя по всему, Куру просто пе- решел от обвинений в адрес ислама (посредством развернутой защиты на страницах 2, 3, 9-10 и во всей главе 2) к обвинению улемов. Однако мы уже отметили, что это различие в основном не имеет значения. Стоит повторить наш аргумент, приведенный выше: уле- мы исторически были хранителями шариата (исламского зако- на), они появились внутри общества, а не за его пределами, и их роль заключалась в защите общества от исполнительной власти. Утверждение, что они были обскурантистской группой, отверга- ющей инновации и поддерживающей авторитаризм, означает, что ислам также обязательно должен рассматриваться в его по- вествовании как «своего рода семейное проклятие, которое про- должает жить, калеча жизни невинных поколений в результате первородного греха, который его вызвал» (Sadowski 1993). Одна- ко мусульманская судебная система «не служила целям приме- нения закона, определенного доминирующей властью государ- ства или императивным правителем, а скорее охраняла закон шариата, главной задачей которого было регулирование на ос- нове моральных правил социальных и экономических отноше- ний» (Hallaq 2012, 59). Даже когда исполнительная власть, как правило султаны, совещалась с другими лицами о назначении судей, «ни один судья, председательствующий в шариатском суде, главном суде страны, не мог применять никакой другой закон. Это было неслыханно», поскольку все, включая султана, «находились под шариатом, а не выше его» (Hallaq 2012, 59). На самом деле, «не будет преувеличением сказать, что шариат и [оперировавшие им] юристы возникли в самой гуще общества» (Hallaq 2012, 56) и что, как пример «системы управления снизу вверх», «исламская система была демократией первого порядка, превосходящей, во всяком случае, ее современный западный аналог» (Hallaq 2012, 52)13. 13 Этот альтернативный исторический нарратив может стать важным фоном для дальнейших дебатов о роли ислама в мире, дебатов, сво- бодных от ориенталистских предположений и патерналистского ана- лиза, игнорирующих местные решения современных проблем поли- тического порядка. ОБЗОРНЫЕ ЭССЕ n 177 Халлак далеко не единственный, кто демонстрирует му- сульманским обществам как центральное положение, так и це- лостностный характер шариатской судебной системы (Brown 1997). Таким образом, Куру упускает из виду важнейшую роль шариата, «понимаемого не просто как правовая система, но в более широком смысле как совокупность институтов и прак- тик», в регулировании отношений между исполнительной вла- стью, обществом и улемами (Brown 1997, 365). Только появление проектов государственного строительства, основанных на вебе- ровских и более широких христианско-европейских идеалах, кардинально изменило эти отношения, ограничив шариат уз- кими правовыми вопросами, а не набором институтов и прак- тик (Brown 1997), открывая пространство, где улемы могли бы иметь больше влияния. Улемы продолжали служить мусуль- манским сообществам до тех пор, пока шариат не был фактиче- ски отменен. Игнорируя этот факт, нарратив Куру позициони- рует мусульман как тех, кому недостает собственных по- настоящему полезных источников вдохновения для правового и политического развития и, таким образом, вынужденных следовать траектории, заданной евроцентричным либерализ- мом. Именно подобного рода нарратив игнорирует «взаимо- определяющую природу современности и колониализма», ос- нованную на расовой логике высших и низших субъектов ми- ра, готовых к вмешательству (Howell and Richter-Montpetit 2019). И это подводит нас к следующему пункту критики Куру: созда- ет искаженную версию аргументации оппонентов в связи с постколониальной теорией [использует софизм strawman (со- ломенный человечек)], которую сам затем отвергает. Возьмем, к примеру, исследования по Республике Косово, новейшей стране в мире с мусульманским большинством. Мест- ные исламские ученые долгое время выступали за массовое уча- стие в политической жизни, против коррупции перед лицом ав- торитарного руководства и растущего экстремизма, но оказались брошенными на произвол судьбы и сметены так называемой «войной с терроризмом», которая криминализировала само их существование как угрозу глобальному миру (Sadriu 2015; 2019). Не улемы, которых Куру считает застрявшими в созданной ими самими конструкции XII века и исповедующими консервативные ценности, привели Косово к нынешнему депрессивному состоя- нию (с массовой безработицей среди молодежи и упадком эконо- мики). Скорее всего, причиной этих проблем стал опыт жестокого поселенческого колониализма и геноцида после расчленения Османской империи в 1912 году, за которыми последовала ком- 178 n АМЕРИКАНСКИЙ ЖУРНАЛ ИСЛАМА И ОБЩЕСТВА 39:3–4 мунистическая диктатура, а в 2000-х годах ее сменила посткомму- нистическая светская элита, которая ориентирует своих собствен- ных граждан на ориенталистский образ жизни, и им в этом помо- гают западные чиновники, ставящие «порядок» и неолибераль- ные экономические реформы превыше всего14. Здесь мы можем также упомянуть, что, несмотря на то, что Хауэлл и Рихтер- Монтпети (Howell and Richter-Montpetit 2019, 2020) и другие кри- тически настроенные ученые с пользой освещают расовую логику современной западной академической среды и практики обеспе- чения безопасности, которые по-прежнему остаются централь- ными в организации мира, еще многое предстоит сделать, чтобы понять особое место ислама и мусульман во всем этом. В частно- сти, акцент на логике античерного расизма не должен мешать нам понять, как мусульманская идентичность формирует опыт гегемонии белых сегодня (Qureshi 2020; 2010; Ferizaj 2019). В качестве другого примера возьмем случай Алжира, коло- ниальная история которого восходит к еще более раннему перио- ду (1832–1962) и повествует об убийстве и ограблении половины его населения, а также о возникновении разрыва между элитой, получившей французское образование, и простыми массами, со- здав условия для жестокой диктатуры и гражданской войны в 1990-х годах (Bennison 1998; Sartre 2001 [1956]). Еще одним под- тверждением ориенталистского и эссенциалистского нарратива, лежащего в основе творчества Куру, является тенденция «пре- уменьшать важность империализма. Действительно, в востоко- ведческих исследованиях довольно устойчивым является утвер- ждение, что “на Ближнем Востоке влияние европейского импери- ализма было запоздалым, кратковременным и по большей части косвенным”» (Sadowski 1993). Конечно, для востоковедов, Нет смысла зацикливаться на том, что половина населения Ливии и Алжира погибла в ходе колони- альной оккупации. Тот факт, что Османская и Кад- жарская империи фактически деиндустриализиро- вались, когда европейский импорт уничтожил их протоиндустриальные производства в эпоху «сво- бодной торговли» XIX века, не имеет значения для вопросов экономического развития (Sadowski 1993). 14 Поэтому не будет преувеличением сказать, что нарратив, изложен- ный здесь Куру, легитимизирует нападение на улемов в Косово, а не признает их позитивную роль в развитии справедливого политиче- ского порядка. ОБЗОРНЫЕ ЭССЕ n 179 Забудьте также, что пожертвования (араб.: аукаф), заве- щанные богатыми людьми обществу и предоставляющие обра- зовательные стипендии и другие услуги, были фактически раз- граблены империалистическими государствами, лишив общи- ны источника дохода — то, что поддерживалость постколони- альными элитами (Hennigan 2004). Короче говоря, повествование, предложенное Куру, пре- красно вписывается во многие популярные, как правые, так и левые, рассуждения о дегенеративной силе ислама в современ- ном мире. В академической среде также есть благосклонно настроенная аудитория ученых, занимающихся сравнительной и мировой политикой, которая лишь недавно стала подвергать- ся критике за свой изначально предвзятый взгляд на мир. Например, недавняя статья Хауэлла и Рихтера-Монтпети (Howell and Richter-Montpetit 2019) демонстрирует «методоло- гическую белизну», встроенную в исследования безопасности, которая способствует либеральному милитаризму, представля- ющему тех, кто находится за пределами либерального мира, как опасных, но созревших для реформ. Я вернусь к этому во- просу позже, хотя здесь стоит упомянуть, что Куру, похоже, то- же страдает от неспособности «понять “колониальный глоба- лизм” (Bhambra 2013, 309) — переплетенные, взаимоусиливаю- щие отношения между социальными, политическими и эко- номическими процессами и действующими лицами в Европе и колониях и сопутствующие им фундаментальный расизм и ко- лониальность современного субъекта…[но также] упорное со- хранение расовых отношений в постколониальном/поселен- ческом колониальном настоящем» (Howell and Richter-Montpetit 2019, 6-7). Иными словами, немыслимо, чтобы экономический и политический подъем христианской Европы как имперской гегемонии можно было обсуждать без более глубокого анализа ее взаимодействия с остальным миром, особенно с мусульман- скими государствами (Nisancioglu 2014; Anievas and Nisancioglu 2013; Mikhail 2020; Bull and Watson 1984). Игнорируя это, Куру скорее поддерживает, чем оспаривает представление о Европе как вершине цивилизации, и делает «уподобление Европе мо- ральным императивом» (Howell and Richter-Montpetit 2020). В его повествовании полностью отсутствует описание длительно- го мира и экономического господства, которые имели место в таких мусульманских империях, как Османская (Barkey 2008; Pamuk 2009) и империя Великих Моголов (Washbrook 2007; Pardesi 2017). 180 n АМЕРИКАНСКИЙ ЖУРНАЛ ИСЛАМА И ОБЩЕСТВА 39:3–4 Истинные постколонизаторы, прошу, встать! Именно на этом этапе мы можем также рассмотреть политоло- гический подход Куру, и особенно его искаженное представле- ние постколониальных/деколониальных подходов и опору на предположения, сделанные в ходе дискуссии о демократиче- ском мире. Куру представляет то, что он считает постколони- альным или антиколониальным подходом, который «подчер- кивает западную колонизацию мусульманских стран и про- должающуюся эксплуатацию Западом их ресурсов как причи- ны современных проблем мусульманских обществ. Многие идеологические группы в мусульманских странах, от ислами- стов до секуляристов, разделяют эту антизападную точку зре- ния» (xv). Аргумент Куру заключается в том, что, поскольку мусульманские общества «уже пережили множество политиче- ских и социально-экономических кризисов» с XII века, их нель- зя рассматривать как необходимое и достаточное условие для современного насилия (xv). Оставив в стороне идею о том, что осуждения эксплуата- ции ресурсов достаточно, чтобы получить ярлык «антизапад- ника», я хочу сосредоточиться здесь на источнике современно- го насилия, который выявлен не только Куру, но и рядом дру- гих ученых и который становится предметом все более ожив- ленных дискуссий. Одной из основных проблем, выявленных, в частности, постколониальной/деколониальной наукой, явля- ется «понимание глобальной войны как явно позднемодер- нистской формы контроля» (Jabri 2006, 47), и особенно ее влия- ние на способы, которые требует установление либерального порядка, чтобы «вести войну со всем, что ему угрожает» (Dillon and Reid 2009, 42). Однако, как отмечают Хауэлл и Рихтер- Монтпети, даже эта идея не заходит достаточно далеко в при- знании расистских идей, лежащих в основе этого процесса, и того, что некоторые люди считаются более опасным, чем другие (Howell and Richter-Montpetit 2019). Я утверждаю, что повество- вание Куру направлено на то, чтобы узаконить мусульман как исключительно опасных. Это достигается в основном за счет сосредоточения вни- мания на предполагаемом источнике проблем, с которыми сталкивается мусульманский мир сегодня, а именно на «авто- ритаризме», возникающем в результате союза государства и улемов. Основная направленность аргумента получает «науч- ную» поддержку посредством принятия теорий демократиче- ОБЗОРНЫЕ ЭССЕ n 181 ского мира. Теория демократического мира начинается с эмпи- рического факта, «что демократии не воюют друг с другом», и выдвигается идея, что это происходит благодаря подотчетным демократическим институтам, которые не позволяют элитам развязывать войны. Критика не обошла стороной данную тео- рию (для более подробной оценки см. Rosato 2003). В частности, в дополнение к вышеупомянутой критике Джабри, сторонники постколониального подхода давно отмечают, что мир в демо- кратиях поддерживается только благодаря идеям и политике, которые «позволяют продолжать насилие против “нелибераль- ных” других…» (Barkawi and Laffey et al., 2001; Jahn 2018). Дру- гими словами, демократии могут мирно уживаться друг с дру- гом, но они определенно не являются мирными за пределами области, которую можно назвать «зоной демократического ми- ра». На самом деле авторитаризм часто является оправданием насилия против нелиберальных обществ. Однако для Куру это лишь запоздалая мысль и от нее следует отказаться, отдав предпочтение аргументам, сосредоточенным на состоянии внутренней депрессии среди мусульман. Насилие в мусуль- манском мире также приписывается улемам, которые «способ- ствовали эскалации агрессивного сектантства на Ближнем Во- стоке» (30), аргумент, в значительной степени игнорирующий внешний стимул к сектантству как к продукту империализма (Makdisi 2016). То, что «насилие по своему характеру, как пра- вило, является многопричинным явлением» (30), следует рас- сматривать как не более чем риторическую уловку Куру и как прикрытие его реального аргумента: во всем виноваты улемы, поскольку они являются экстремистами и не способны при- влечь авторитаризм к ответственности. Другие его утверждения, например, о том, что «мусуль- манские сообщества в значительной степени неспособны про- тивостоять пропаганде ИГИЛ и других джихадистских группи- ровок» из-за «неспособности [амбиций улемов] монополизиро- вать толкование ислама и вызванного этим интеллектуального застоя среди мусульман» (30), также явно ложны. Существует обширная литература, показывающая, как улемы систематиче- ски противодействовали экстремистским идеям до возникно- вения и во время существования ИГИЛ (Sanberg and Colin 2020; Thurston 2015; Ashour 2006), в то время как некоторые из самых важных программ по борьбе с терроризмом в мире не были бы эффективными без помощи местных исламских ученых (Boucek 2008). Более детальный анализ позволил бы понять, как глобальные процессы урегулирования конфликтов и установ- 182 n АМЕРИКАНСКИЙ ЖУРНАЛ ИСЛАМА И ОБЩЕСТВА 39:3–4 ления мира взаимно формируются целым рядом субъектов, взаимодействующих между государствами и сообществами. Причины насилия являются предметом ожесточенных споров в политической науке, начиная от рационалистических объяснений, сосредоточенных на стратегической динамике коммуникации между государствами, проблемах с обязатель- ствами, на том, что государства вступают в войну просто пото- му, что по некоторым вопросам невозможно достичь компро- мисса (Fearon 1995), есть даже те, которые рассматривают войну как неотъемлемую часть становления государств в первую оче- редь (Tilly 1985). В контексте гражданской войны результаты оказываются еще более противоречивыми, поскольку факторы варьируются от конкуренции/жадности элит (Collier and Hoeffler 2004), недовольства/репрессий (Young 2013) до сценари- ев альтернативных издержек (Fearon and Laitin 2003). Анализ Куру в значительной степени опирается на работу Золинген (Solingen 2007), собравшей данные, демонстрирующие различия между Ближним Востоком и Восточной Азией после Второй мировой войны, и утверждающей, что «с 1965 года частота межгосударственных войн и милитаризованных конфликтов на Ближнем Востоке возросла почти в пять раз» (Solingen 2007, р. 758). Очевидной тенденцией здесь является игнорирование имперской прокси-войны. В конечном счете Золинген сводит различия, которые она заметила в мирное время, к «отличи- тельным моделям политического выживания». Государства Во- сточной Азии предпочитают интеграцию в мировые системы, в то время как государства Ближнего Востока сосредоточены на внутренней самодостаточности. Важно обратить внимание, что, как отмечает Куру (28), Золинген подчеркивает, что «обе моде- ли опирались на авторитаризм, государственные институты и армию как ключевых союзников в обеспечении политического контроля» (Solingen 2007, 758). Однако Куру не следует логике своих рассуждений. Для Золинген это расхождение может быть частично объяснено наличием внутренних игроков, поддерживающих эту систему. Она утверждает, что ключевую роль здесь сыграл арабский средний класс, в основном работающий на государственную бюрократию (2007, 764). (Ни о каком упоминании исламских ученых здесь нет речи.) И хотя Золинген говорит о важности военных в поддержании авторитаризма на Ближнем Востоке, Куру, что характерно, об этом умалчивает: мы не получаем представления о том, как военные ловко играют с различными общественными силами, чтобы сохранить свою гегемонию (см. ОБЗОРНЫЕ ЭССЕ n 183 случай Египта у Abul-Magd 2014). Государства Персидского за- лива, напротив, не вписываются ни в модель Куру, ни в модель Золинген: они были гораздо более миролюбивыми и богатыми, чем другие страны на Ближнем Востоке, в то время как их пра- вители в большей степени полагались на легитимность ислам- ских ученых (Niblock 2004). Индонезия и Малайзия — страны с мусульманским большинством — также фигурируют в модели Золинген для Восточной Азии и являются явными исключени- ями, которые Куру не может объяснить; обе страны являются конкурентоспособными демократиями и экономически ста- бильными государствами. Действительно, недавние исследова- ния показывают, что статистически значимым для определе- ния демократии и того, что можно считать либеральными пра- вами, является не принадлежность к мусульманскому боль- шинству; скорее, принадлежность к региону Ближнего Востока и Северной Африки и наличие нефти оказывает наиболее сильное влияние (Albertsen and De Soysa 2017). Короче говоря, нарратив о связи авторитаризма и насилия и предполагаемой роли, которую в этом играет союз с улемами, не подтверждается при подробном обсуждении примеров за пределами арабского мира. (Не говоря уже о том, что только четверть государств с мусульманским большинством располо- жена на территории, которую принято считать Ближним Во- стоком.) Более того, аргумент, предложенный Куру, не учиты- вает должным образом внешние факторы или иностранное вмешательство в отношения: Западная колонизация/оккупация также не являет- ся необходимым условием, поскольку несколько незападных стран и группировок воевали друг с другом по разным причинам… [антиколониальный подход] преувеличивает влияние политики запад- ных стран на другие части мира, преуменьшая при этом роль внутренней и региональной динамики незападных стран. (19) Этот отрывок свидетельствует о фундаментальном непо- нимании упомянутого выше со-конституционализма госу- дарств и либерального порядка, который осуществляется в первую очередь посредством войны, но также и другими спо- собами, и который занимает центральное место в постколони- альном анализе. Действительно, роль насилия как материаль- ной, эпистемической и структурной силы в мировой политике 184 n АМЕРИКАНСКИЙ ЖУРНАЛ ИСЛАМА И ОБЩЕСТВА 39:3–4 имеет решающее значение для понимания «их совместной ро- ли в формировании империализмом людей, мест и отноше- ний» (Laffey and Nadarajah 2016, 128). Какова исходная позиция Куру в отношении насилия? Избегая этого вопроса, он экзоти- зирует мусульман и, видимо, усваивает либеральную западную веру в то, что Запад более миролюбив. В ходе этого процесса западное насилие воспринимается как простая реакция на внешнюю анархию — «чрезвычайное положение», — а не как поощрение исследований, которые выявляют, каким образом колониальный фон и сопутствующая ему секьюритизация удерживаются вместе посредством стигматизации определен- ных групп (Howell and Richter-Montpetit 2019). В свою защиту Куру утверждает, что западный империа- лизм не может быть причиной предполагаемой отсталости му- сульманского мира, поскольку Германия и Япония — оба при- мера государств, подвергшихся вторжению США, — пережили чрезвычайно успешное восстановление после Второй мировой войны; следовательно, утверждается, что объяснение насилия должно быть «специфичным для конкретной страны» (19). Од- нако такой подход неверно характеризует и смешивает в ос- новном англо-французские имперские усилия XVIII, XIX и XX веков с подъемом власти США после Второй мировой войны, период, характеризующийся сложными структурами альянсов, которые обеспечивали США ведущую позицию, но при этом были готовы делегировать свои полномочия и сотрудничать с другими в интересах глобального капиталистического накоп- ления (Harvey 2007). В этой послевоенной обстановке развитие Германии и Японии осуществлялось посредством масштабной экономической поддержки и опеки в рамках «приведения Ев- ропы и Японии в соответствие с Соединенными Штатами для формирования глобальной финансовой и торговой системы таким образом, чтобы эффективно заставить все остальные страны подчиниться» (Harvey 2007, 32). К 1950-м годам многие страны с мусульманским большинством даже не были незави- симыми, поэтому подобного рода аналогия и «объяснение» просто несостоятельны. Более того, утверждение о том, что некоторые мусуль- манские страны даже не были колонизированы, например, Са- удовская Аравия, Турция и Иран (р. 18), подспудно указывает на то, что постколониальная теория являет собой более тонкие оттенки империализма. Постколониальные теоретики описы- вают способы выживания западного империализма с помощью экономических структур, регулирующих мировые торговые ОБЗОРНЫЕ ЭССЕ n 185 модели, организовывая перевороты, поддерживая военных правителей и «стратегические альянсы», подавляющих демо- кратическую оппозицию. Вспоминается переворот против де- мократически избранного президента Ирана в 1950-х годах. Хо- тя Турция и Саудовская Аравия никогда официально не были колониями, они не действуют наперекор западным гегемо- нистским силовым структурам, которые начали доминировать в мире после Второй мировой войны. И люди, живущие в этих странах, не изолированы от эпистемических категорий, сфор- мированных такой системой и в ее пользу, а также от ее про- должающегося влияния на мир (Quijano 2007). Например, возь- мем постоянное стремление Турции к членству в ЕС, подкреп- ленное глубоко укоренившимся желанием быть принятой За- падом, несмотря на десятилетия неприятия (Sandrin 2020). Если постколониальные/деколониальные подходы неиз- бежно предполагают деконструкцию идей, которые ставят Ев- ропу в центр развития и возвышают европоцентристские исто- риографии над другими (Sabaratnam 2011), тогда необходимо подвергнуть сомнению более глубокие предположения Куру. Это особенно актуально, учитывая широкое распространение его книги и то, что она может стать приманкой для создания в будущем нарратива против мусульман. Действительно, до сих пор было показано, что основные тенденции работ Куру вклю- чают в себя ориенталистские предположения и игнорирование внешних (читай: колониальных) факторов в таких вопросах, как государственный конфликт и «недостаточный уровень раз- вития». И вот тут мы, наконец, можем обратиться к тому, что подразумевается под развитием. Как дискурс, то есть набор дискурсивных образных выра- жений и практик, концепция развития функционировала с кон- ца Второй мировой войны как объединяющий клич к проведе- нию целого ряда политических мер, направленных в основном на незападный мир в попытке получить там места для [дей- ствий, имеющих целью] «догнать Запад» (Dallmayr 1996, 149-50). Стремление к развитию/модернизации напоминало колониаль- ную практику прошлого, поскольку доводы интеллектуалов, представляющих коренные народы, о том, как можно осуще- ствить изменения, систематически подавлялись в пользу техни- ческих программ западного образца, призванных переделать общества на западный манер (Escobar 1993). Такой дискурс, вме- сто того чтобы способствовать сглаживанию неравенства между Глобальным Севером и Югом, на самом деле укрепил отноше- ния зависимости и способствовал процветанию практики доми- 186 n АМЕРИКАНСКИЙ ЖУРНАЛ ИСЛАМА И ОБЩЕСТВА 39:3–4 нирования (Duffield 2010). Подобные дебаты возникали и в теоре- тизировании международных отношений, когда идеи «неомо- дернизации» служили теоретическим фоном для современных гегемонистских процессов, рассматривающих нелиберальные государства как проблемы, которыми необходимо «управлять» (Blaney and Inayatullah 2002). Для мусульман в глобальном мас- штабе это проявилось в донкихотском сочетании политик, про- водимых против них западными государствами: с одной сторо- ны, есть желание искоренить «традиционный ислам», «расчи- стить путь» для модернизации по либеральному западному об- разцу, в то время как, с другой стороны, сама преданность му- сульман шариату используется для борьбы с врагами (вроде Со- ветов). Всякий раз, когда исламские силы приближались к вла- сти, последовавшие за этим репрессии со стороны свет- ских/авторитарных режимов, как правило, поддерживались крупными западными державами, скрыто или каким иным об- разом. И дело не только в таких личностях, как Хантингтон, чьи расистские обличительные речи помогли узаконить интеллекту- альную исламофобию в 1990-х годах, утверждая, что «западная демократия усиливает антизападные политические силы» и «усложняет отношения между исламскими странами и Запа- дом» (Huntington 1993, 12). Переворот в Египте в 2013 году и скромная поддержка предыдущего демократически избранного правительства являются свидетельством того, как либеральный дух времени повсеместно молчаливо поддерживает светское правление, ставя его выше понятий о демократии, которые мо- гут привести исламистов к власти. Таким образом, книга Куру усиливает нарратив, сосредо- точенный на чисто внутренней динамике государств, которые, по его мнению, могут потенциально измениться, но не сделают этого, если не примут в полной мере ту же траекторию Ренес- санса и протестантской революции в Европе, которая породила буржуазный и интеллектуальный класс (рр. 187–193). Следова- тельно, Куру впадает в тенденцию воспроизводить то, что ис- торик исламских реформаторских движений Индира Фальк Гесинк (Indira Falk Gesink) назвала склонностью науки рассмат- ривать «только модернистскую сторону истории». Попытки в международных исследованиях признать взаимодействие между «западными/незападными точками зрения», к сожале- нию, также опирались на такой курс (примером может служить Euben 2002). Однако Гесинк показывает, что, несмотря на то, что модернисты изображают исламскую правовую традицию как застойную и нуждающуюся в возрождении, дебаты XIX-XX ве- ОБЗОРНЫЕ ЭССЕ n 187 ков о реформе в Университете Аль-Азхар — одном из ведущих высших учебных заведений мусульманского мира — характе- ризовались интенсивными спорами между консерваторами и модернистами, бросившими вызов усилиям по централизации в западном стиле, направленным на дальнейшее увеличение властных полномочий государства (2010, р. 9)15. Действительно, мусульманский вызов глобальной гегемонии и местным авто- ритарным режимам хорошо задокументирован (Ayoob 2007). 15 Для Куру консервативные силы продолжали доминировать с XII века, подавляя инновации. Особо следует отметить фракцию мусульман, из- вестную как салафиты, которых обвиняют в этом и с которыми обраща- ются характерно некритически: «Салафиты воспринимают Коран и ха- дисы буквально и отвергают любые новаторские толкования» (р. 16). Ку- ру игнорирует различные течения салафизма, от умеренного до агрес- сивного, а также все, что находится между ними (Bubalo and Fealy; Liow 2009; Salae 2017; Anjum 2016). Благден и Портер (Blagden and Porter, 2021) подобным же образом воспроизводят нарративы данного рода. Для Куру фигурой, вызывающей особую ярость, является Ибн Таймийя, одна из самых прославленных и непонятых личностей в истории. На нем стоит кратко остановиться, поскольку в данном случае еще раз демонстрирует- ся тенденция Куру карикатурно изображать исламскую историю и уле- мов, а также игнорировать научные данные, опровергающие его идеи. Его нападки на Ибн Таймийю — «представителя» «юридического подхо- да» (р. 149) — используются для противопоставления регрессивных дея- телей просвещенным философам (представленных Ибн Рушдом и дру- гими), а также для подкрепления его точки зрения об отсутствии интел- лектуальных исследований в мусульманском мире с XIII века и далее (по сравнению с событиями в христианской Европе). Серьезные исследова- ния Ибн Таймийи, проведенные такими выдающимися учеными, как Мишот (Michot 2011; 2012; 2013), Анджум (Anjum 2012; 2016) и Гувер (Hoover 2006; 2019), полностью игнорируются в пользу устаревших работ, рисующих вводящие в заблуждение образы Ибн Таймийи. Он становит- ся воплощением всего, что не так с современными улемами. Это приво- дит к абсурдным утверждениям, что Ибн Таймийя продвигал «букваль- ное понимание», «атакующую логику» и «союз улемов и государства» (146). Подобного рода утверждения, по-видимому, исходят из того, что Куру прочитал название книги Ваиля Халлака «Ибн Таймийя против греческих логиков» (Wael Hallaq. Ibn Taymiyya Against the Greek Logicians, 1993), но фактически не вникал в ее суть. Как отмечает Куру, Ибн Тай- мийя провел большую часть своей жизни в тюрьме из-за идей, которые использовались как для пропаганды квиетизма, так и радикальных дей- ствий против власти. (Таким образом, он явно не простой сторонник ав- торитаризма). Более того, его вклад в философию, политику, этику, тео- рию права, экономику и многое другое не следует сводить к пустым фразам и искажениям. 188 n АМЕРИКАНСКИЙ ЖУРНАЛ ИСЛАМА И ОБЩЕСТВА 39:3–4 С одной стороны, мы можем увидеть у Куру тенденцию к укреплению либерального уклона в основе многих исследований, которые ставят во главу угла «действия, дискурсы, убеждения и стратегии, используемые либеральными деятелями», а не оценку укорененности «отдельных агентов и глобальных идеологических структур» (Adamson 2005, 547-8). На другом уровне мы видим уве- ковечение определенного типа европоцентристского анализа, ко- торый, как предупреждала постколониальная наука, поддержива- ет существующие дисциплинарные пробелы, отдавая предпочте- ние модели, которая рассматривает Европу как источник любого вдохновения (Sabartnam 2011). Таким образом, не будет преувели- чением сказать, что нарратив Куру относится к тому типу, кото- рый поддерживает идею уникальной роли западного/либераль- ного мира в «помощи» остальному сообществу «наверстать упу- щенное» и, следовательно, целый ряд разрушительных, неумест- ных политических мер, которые в конечном итоге приводят к еще большему глобальному насилию (Rampton and Nadarajah 2017). Такого рода нарратив также порождает имперское высокомерие (Barkawi 2004), дорогостоящие войны, в которых гибнет бесчис- ленное количество людей и разрушаются страны, а в таких ме- стах, как Афганистан, способствуют неверному пониманию моти- вов местного сопротивления (Egnell 2010). Одно из этих послед- ствий очевидно всем: Соединенные Штаты только что проиграли свою самую продолжительную войну изощренному повстанче- скому движению, которое поддерживало себя мощной идеоло- гией, энергичными местными новобранцами, исключительным организационным потенциалом и искусным балансом регио- нальных сил. К сожалению, судя по банальным комментариям востоковедов (в духе того, что я описал выше) в авторитетных американских и британских газетах, похоже, что этот опыт мало чему научил16. У популярных авторов, комментирующих оконча- ние войны, таких как Томас Фридман (Thomas Friedman), стерео- типы звучат еще более неприкрыто: «Когда были славные деньки для правительства в Афганистане? До Чингисхана? До изобре- тения пороха?» — шутит он, прежде чем задать риторический во- прос: «Может ли будущее похоронить прошлое или прошлое все- гда будет хоронить будущее?»17 Общее видение вопроса, изло- 16Типичный отчет был помещен в New York Times, см. Sanger and Shear 2021; его эквивалент также можно найти в Financial Times, см. Findlay, Yousafzai and Manson 2021. 17 Thomas Friedman, “‘What Joe Biden and I Saw After the U.S. Invaded Afghanistan,” New York Times, April 18, https://www.nytimes.com/2021/04/18/opinion/joe-biden-afghanistan-2002.html. ОБЗОРНЫЕ ЭССЕ n 189 женное Куру в его книге, служит основой для повествований о мусульманском мире, застрявшем в прошлом и вечно проявляю- щем жестокость. Однако либеральное западное направление, ко- торое Куру считает универсальным, для многих просто нежела- тельно. Настаивать на его сохранении — значит лишь привести к еще большему кровопролитию. Заключение: так в чем же суть нарратива? Нарративы имеют большое значение не только потому, что они формируют наше понимание настоящей ситуации, но и пото- му, что они влияют на мир, способствуя построению будущих повествований (Herman 2013). Пытаясь показать, что отношения между государством и исламом сегодня являются производны- ми от отношений между донациональным государством и ис- ламом в мусульманском мире, Куру впадает в анахронизм: ав- торитаризм, который на самом деле существует сегодня в неко- торых частях мусульманского мира, является результатом стремления современного государства к модернизации по за- падному образцу. Действительно, диалектику, приведшую к появлению современных мусульманских государств мира, вряд ли можно считать возникшей где-то в XI или XII веках и сохра- няющейся неизменной до наших дней. Поступить так означало бы отвергнуть базовые социально-научные представления о мире, состоящем из различных идентичностей, практик и дей- ствующих лиц. Более того, это сделало бы мусульман невос- приимчивыми к переменам, людьми, застрявшими во времени в еще более извращенной форме ориентализма, чем та, кото- рую представлял себе Саид, хотя, несомненно, это принесло бы радость ястребам-интервентам по всему миру. Настоящее обсуждение представляется важным, поскольку нарратив, созданный Куру, является достаточно могуществен- ным, хотя в конечном итоге и вводящим в заблуждение. Он мо- гуществен, потому что, как показали десятилетия исследований в области когнитивной психологии и, в последнее время, политоло- гии, нарративы являются основным средством, с помощью кото- рого мы храним и восстанавливаем воспоминания; они оказыва- ют мощное влияние на то, как мы интерпретируем настоящее. Широкое распространение книги Куру в академических кругах и в основных средствах массовой информации, несомненно, помо- 190 n АМЕРИКАНСКИЙ ЖУРНАЛ ИСЛАМА И ОБЩЕСТВА 39:3–4 жет задать тон дебатам18. Это связано с тем, что вопросы насилия, развития и демократии остаются важнейшими темами политиче- ских и более широких социологических исследований, и что как таковые любые обобщения относительно их причин нуждаются в тщательном изучении. В данной статье я утверждал, что нарратив о текущих проблемах демократии и межгосударственного наси- лия в широком контексте, подразумевающем мусульманский мир вообще, обусловленный связями исламских ученых с государ- ством, основан на устаревших ориенталистских штампах и также неверном истолковании источников сегодняшних беспорядков. Если исламские ученые воспринимаются как основной источник этой проблемы, то затрудняется понимание их роли в борьбе именно с пороками авторитаризма и насилия. В то же время, по- скольку именно они в конечном итоге оказывают влияние на ин- терпретацию того, что такое ислам, их риторика придает убеди- тельности политике вмешательства, направленную на реформи- рование ислама и мусульманских обществ извне, что закономер- но порождает сопротивление и враждебность. Более того, данный нарратив еще больше укрепляет пред- ставления о неразвитом мусульманском мире, постоянно нужда- ющемся во вмешательстве, которое служит прикрытием для «по- всеместной войны», характеризующей сегодня военные амбиции США (Gregory 2011). Глядя на карту взрывов и «контртеррористи- ческих» мероприятий, недавно подготовленную Институтом международных и общественных отношений имени Уотсона при Университете Брауна, становится ясно, что непропорционально большое бремя таких амбиций ложится на государства с мусуль- манским большинством. И это «несмотря на утверждения Пента- гона о том, что США смещают стратегический акцент с борьбы с терроризмом на соперничество великих держав с Россией и Кита- ем», в то время как на самом деле «еще предстоит соответствую- щее сокращение аппарата, занимавшегося борьбой с террориз- мом»19. Последствия этой неверной характеристики почувствуют на себе не исследователи, подобные Куру, а простые мусульмане 18 Куру хвастается тем, что его книгу перевели на индонезийский язык, а на турецком, арабском и японском она скоро выйдет. См. https://www.jadaliyya.com/Details/40252. Подобные интервью о книге также появились в балканских СМИ: https://balkans.aljazeera.net/teme/2020/8/30/ahmet-t-kuru-samo-politicki-i- finansijski-nezavis-na-ulema-moze-donijeti-promjene. 19 https://watson.brown.edu/costsofwar/papers/2021/USCounterterrorism Operations. ОБЗОРНЫЕ ЭССЕ n 191 от Мали до Синьцзяна, которые примут на себя основную тяжесть политического решения, основанного на представлении об отста- лом мусульманском субъекте, требующем реформирования. Без- условно, нарратив Куру подкрепляет все более клеветнические подходы к изучению мировой политики, которые, как было пока- зано, воспроизводят расистские и европоцентристские взгляды, что в конечном итоге приводит к легитимизации войны и интер- венции по всему миру. Более точный нарратив должен признавать наличие слож- ных различий в мире, в демократии и в развитии, наблюдаемых в странах с мусульманским большинством, а также ведущую роль, которую многие лидеры гражданского общества, такие как исламские ученые, играют в определении контуров дискуссий, мобилизации людей и привлечении руководителей к ответ- ственности. Если мы хотим серьезно отнестись к роли мусуль- манских ученых во всем этом, то делать это необходимо посред- ством глубокого понимания дисциплинарных тенденций в ис- ламоведении и истории. В более широком смысле, ученым сле- дует быть внимательными к нарративам, которые возлагают ис- ключительную ответственность за мировые беды на мусульман- ский мир, а также к тому, как методы написания определенных текстов способствуют увековечению подобных мифов. Плодо- творные направления исследований должны включать изучение того, как современные процессы мира и войны взаимно форми- руются структурами альянсов, идеологическими обязательства- ми и экономическими программами на глобальном уровне. И наконец, темы, затронутые в данной статье, также стимулируют дальнейшее обсуждение в рамках критических подходов, осо- бенно постколониальных/деколониальных в международных отношениях, с точки зрения роли, которую религиозная иден- тичность играет в более широкой расовой логике, характеризу- ющей либеральную гегемонию сегодня. БЕХАР САДРИУ ПРЕПОДАВАТЕЛЬ КАФЕДРЫ ПОЛИТОЛОГИИ/ШКОЛЫ ГОСУДАРСТВЕННОЙ ПОЛИТИКИ УНИВЕРСИТЕТСКИЙ КОЛЛЕДЖ ЛОНДОНА (UCL) ЛОНДОН, ВЕЛИКОБРИТАНИЯ doi: 10.35632/ajis.v39i3--4.3876 192 n АМЕРИКАНСКИЙ ЖУРНАЛ ИСЛАМА И ОБЩЕСТВА 39:3–4 Список литературы Abu-Lughod, L., 2015. Response to Reviews of Do Muslim Women Need Saving? Ethnicities 15, no. 5: 759–777. Abul-Magd, Z., 2014. “Egypt’s Adaptable Officers: Power, Business and Discontent.” ISPI Analysis, 266 (July), pp. 1–9. Adamson, F. B., 2005. “Global liberalism versus political Islam: Competing ideologi- cal frameworks in international politics.” International Studies Review 7, no. 4: 547–569. Ahmed, Faiz. Afghanistan Rising. Harvard University Press, 2018. Akyol, Mustafa., 2020. “Yes, Islam Is Facing a Crisis. No, France Isn’t Helping Solve It.” Foreign Policy. November 20. https://foreignpolicy.com/2020/11/20/islam- facing-crisis-macron-france-laicite-secularism-not-helping-solve-it/. Albertsen, D. and De Soysa, I., 2018. “Oil, Islam, and the Middle East: An empirical analysis of the repression of religion, 1980–2013.” Politics & Religion, 11(2), pp. 249–280. Ahmed, Y., 2018. “The role of the Ottoman Sunni Ulema during the 327 and the Ot- toman constitutional debates” (Doctoral dissertation, SOAS University of Lon- don). Ajami, F., 2003. “Iraq and the Arabs’ future.” Foreign Affairs, pp. 2–18. Amin-Khan, T., 2012. “New orientalism, securitisation and the Western media’s incendiary racism.” Third World Quarterly, 33(9), pp. 1595–1610. Anievas, A. and Nisancioglu, K., 2013. “What’s at Stake in the Transition Debate? Rethinking the Origins of Capitalism and the ‘Rise of the West’.” Millennium, 42(1), pp. 78–102 Anjum, O., 2016. “Salafis and democracy: Doctrine and context.” The Muslim World, 106(3):448–73. Anjum, O., 2012. Politics, law, and community in Islamic thought: The Taymiyyan moment. Cambridge University Press. Ashour, O., 2009. The de-radicalization of Jihadists: Transforming armed Islamist movements. Routledge. Ayoob, M., 2007. “Challenging hegemony: political Islam and the north–south di- vide.” International Studies Review, 9(4), pp. 629–643. Baker, M., 2010. “Narratives of terrorism and security: ‘Accurate’ translations, suspi- cious frames.” Critical studies on terrorism, 3(3), pp. 347–364. Barkawi, T., 2004. “On the pedagogy of ‘small wars’.” International Affairs, 80(1), pp. 19–37. Barkawi, T., 2016. “Decolonizing war.” European Journal of International Security, 1(2), pp. 199–214. Barkawi, T. and Laffey, M. eds., 2001. Democracy, liberalism, and war: rethinking the democratic peace debate. Lynne Rienner Publishers. ОБЗОРНЫЕ ЭССЕ n 193 Barkey, K., 2008. Empire of Difference: The Ottomans in Comparative Perspective. Cambridge University Press. Bein, A., 2011. Ottoman ulema, Turkish Republic: Agents of change and guardians of tradition. Stanford University Press. Bennison, A. K., 1998. “Opposition and accommodation to French colonialism in early 19th century Algeria.” Cambridge review of international affairs, 11(2), pp. 99–116. Bilgin, P., 2018. “Thinking about world order, inquiring into others’conceptions of the international.” Theorizing Global Order: The International, Culture and Governance, 22, p. 37. Blagden, D. and Porter, P., 2021. “Desert shield of the republic? A realist case for abandoning the Middle East.” Security Studies, 30(1), pp. 5–48. Boucek, C., 2008. “Counter-terrorism from within: Assessing Saudi Arabia’s reli- gious rehabilitation and disengagement programme.” The RUSI Journal, 153(6), pp. 60–65. Brown, N. J., 1997. “Sharia and state in the modern Muslim Middle East.” Interna- tional Journal of Middle East Studies, 29(3), pp. 359–376. Bull, Hedley, and Adam Watson. 1984. “The expansion of international society.” Clarendon Press, Oxford. Cesari, J., 2018. What is political Islam? Lynne Rienner Publishers. Collier, P. and Hoeffler, A., 2004. “Greed and grievance in civil war.” Oxford eco- nomic papers, 56(4), pp. 563–595. Croft, S., 2012. Securitizing Islam: Identity and the search for security. Cambridge University Press. Darke, D., 2020. Stealing from the Saracens: How Islamic architecture shaped Eu- rope. Oxford University Press. Dharish, Mazlan and Manan, 2020. “Democracy and the Muslim World Revisited”. The Geopolitics. https://thegeopolitics.com/democracy-and-the-muslim-world- revisited/. Dillon, M. and Reid, J., 2009. The liberal way of war: Killing to make life live. Routledge. Dunn, K. C., 2006. “Examining historical representations.” International Studies Re- view, 8(2), pp. 370–381. Emon, A. M., 2016. “Codification and Islamic law: The ideology behind a tragic nar- rative.” Middle East Law and Governance, 8(2-3), pp. 275–309. Essa, A., 2021. “The French might have bombed a wedding party in Mali. And no one seems to care”. Middle East Eye. 15 January https://www.middleeasteye.net/opinion/france-drone-mali-macron-civilians Euben, R. L., 2002. “Contingent borders, syncretic perspectives: Globalization, political theory, and Islamizing knowledge.” International Studies Review, pp. 23–48. Fearon, J. D., 1995. “Rationalist explanations for war.” International organization, 49, pp. 379–379. 194 n АМЕРИКАНСКИЙ ЖУРНАЛ ИСЛАМА И ОБЩЕСТВА 39:3–4 Fearon, J. D. and Laitin, D. D., 2003. “Ethnicity, insurgency, and civil war.” American political science review, pp. 75–90. Ferizaj, A., 2019. “Othering Albanian Muslim masculinities: A case study of Albanian football players.” Occhialì–Rivista Sul Mediterraneo Islamico, (s 5), pp. 71–93. Findlay, Yousafzai and Manson 2021. “US withdrawal leaves many Afghans with little hope,” Financial Times, https://www.ft.com/content/5c913dad-4db7-424a- bfdb-82179c94569f. Friedman, Thomas. ‘’What Joe Biden and I saw after the U.S. invaded Afghanistan’’. New York Times. April 18. https://www.nytimes.com/2021/04/18/opinion/joe- biden-afghanistan- 2002.html?action=click&module=Opinion&pgtype=Homepage. Gesink, I. F., 2010. Islamic reform and conservatism: Al-Azhar and the evolution of modern Sunni Islam. Tauris Academic Studies. Gregory, D., 2011. “The Everywhere War.” The Geographical Journal 177(3): 238– 250. Greitens, SC., Lee, M., and Yazici, E., 2020. “Counterterrorism and Preventive Re- pression: China’s Changing Strategy in Xinjiang.” International Security 44(3), pp. 9–47. Gruffydd Jones, B., 2006. “International relations, eurocentrism and imperialism.” In Decolonizing international relations. Rowman & Littlefield. Hallaq, W. B., 1984. “Was the gate of ijtihad closed?” International Journal of Middle East Studies, 16(1), pp. 3–41. Hallaq, W. B., 1993. Ibn Taymiyya against the Greek logicians. Oxford: Clarendon Press. Hallaq, W., 2012. The impossible state: Islam, politics, and modernity’s moral predic- ament. Columbia University Press. Harvey, D., 2007. “Neoliberalism as creative destruction.” AAPSS, 610, pp. 22–44. Hennigan, P., 2004. The birth of a legal institution: The formation of the waqf in third-century AH Hanafi legal discourse. Brill Academic Publishers. Herman, D., 2013. “Cognitive narratology.” In: Hühn, Peter et al. (eds.): The living handbook of narratology. Hamburg: Hamburg University. http://www.lhn.uni hamburg.de/article/cognitivenarratology-revised-version-uploaded-22- september-2013. Hoover, J., 2006. “Ibn Taymiyya as an Avicennan theologian: a Muslim approach to God’s self-sufficiency.” Theological Review, 34(1). Hoover, J., 2019. Ibn Taymiyya. Simon and Schuster. Howell, A. and Richter-Montpetit, M., 2019. “Racism in Foucauldian security studies: Biopolitics, liberal war, and the whitewashing of colonial and racial violence.” International Political Sociology, 13(1), pp. 2–19. Huntington, S. P., 2000 [1993]. “The clash of civilizations?” Culture and Politics: pp. 99–118. ОБЗОРНЫЕ ЭССЕ n 195 Ismail, Raihan. ‘’How is MBS’s consolidation of power affecting Saudi clerics in the opposition?’’. Washington Post. 4 June 2019. https://www.washingtonpost.com/politics/2019/06/04/how-is-mohammads- consolidation-power-affecting-oppositional-saudi-clerics/. Jabri, V., 2006. “War, security and the liberal state.” Security Dialogue, 37(1), pp. 47– 64. Jahn, B., 2018. “Liberal internationalism: historical trajectory and current prospects.” International Affairs 94(1): 43–61. E Koschut, S., Hall, T. H., Wolf, R., Solomon, T., Hutchison, E. and Bleiker, R., 2017. “Discourse and emotions in international relations.” International Studies Re- view, 19(3), pp. 481–508. Kundnani, A. 2014. The Muslims are coming! Islamophobia, extremism, and the domestic war on terror. Verso. Kuru, A. T., 2002. “How can Muslims stop living in history? GVS Exclusive Inter- view with Prof. Ahmet T. Kuru”, Global Village Space, 1 November. https://www.globalvillagespace.com/how-can-muslims-stop-living-in-history- gvs-exclusive-interview-with-prof-ahmet-t-kuru/ Laffan, M., 2003. Islamic nationhood and colonial Indonesia: the umma below the winds. Routledge. Lewis, B., 2011. The Middle East: 2000 years of history from the rise of Christianity to the present day. Hachette UK. Liow, J. C., 2009. Islam, education, and reform in Southern Thailand: tradition & transformation. Institute of Southeast Asian Studies. Makdisi, J. A., 1998. “The Islamic Origins of the Common Law.” NCL review, 77, p. 1635. Makdisi, Ussama., 2016. “The Invention of Sectarianism in the Modern Middle East”. Keynote address for Sectarianism, Identity, and Conflict in Islamic Contexts: Historical and Contemporary Perspectives.” Held at George Mason University, April 15–17. https://www.jadaliyya.com/Details/34054. Menchik, J., 2016. Islam and democracy in Indonesia: Tolerance without liberalism. Cambridge University Press. Miall, D. S., 2011. “Emotions and the structuring of narrative responses.” Poetics Today, 32(2), pp. 323–348. Michot, Y., 2011. “Ibn Taymiyya’s “New Mardin Fatwa”. Is genetically modified Is- lam (GMI) carcinogenic?” The Muslim World, 101(2), pp. 130–181. Michot, Y., 2012. “Ibn Taymiyya.” The Princeton encyclopedia of Islamic political thought, pp. 238–241. Michot, Y. M., 2013. “An Important Reader of al-Ghazālī: Ibn Taymiyya.” The Mus- lim World, 103(1), pp. 131–160. Mikhail, A., 2020. God’s shadow: the ottoman sultan who shaped the modern world. Liveright. 196 n АМЕРИКАНСКИЙ ЖУРНАЛ ИСЛАМА И ОБЩЕСТВА 39:3–4 Mohamedou, M. M. O., 2017. A theory of ISIS: political violence and the transfor- mation of the global order. Pluto Press. Niblock, T., 2004. Saudi Arabia: Power, legitimacy and survival. Routledge. Nisancioglu, K., 2014. “The Ottoman origins of capitalism: uneven and combined development and Eurocentrism.” Review of International Studies, pp. 325–347. Pamuk, S., 2009. The Ottoman economy and its institutions. Variorum Collected Studies Series. Ashgate Publishing. Pardesi, M. S., 2017. Region, system, and order: the Mughal Empire in Islamicate Asia. Security Studies, 26(2), pp. 249–278. Pasha, M. K., 2006. “Liberalism, Islam, and international relations.” In: Decolonizing international relations, pp. 65–85. Quijano, A., 2007. “Coloniality and modernity/rationality.” Cultural studies, 21(2-3), pp. 168–178. Qureshi, A. 2015. “PREVENT: Creating ‘radicals’ to strengthen anti-Muslim Narra- tives.” Critical Studies on Terrorism 8(1): 181–191. Qureshi, A., 2020. “Experiencing the war “of” terror: a call to the critical terrorism studies community.” Critical Studies on terrorism, 13(3), pp. 485–499. Qureshi, Asim. 2010. Rules of the game: detention, deportation, disappearance. Hurst. Richter-Montpetit, M., 2014. “Beyond the erotics of orientalism: homeland security, liberal war and the pacification of the global frontier.” PhD thesis, York Uni- versity. Rosato, S., 2003. “The flawed logic of democratic peace theory.” American political science review, pp. 585–602. Sabaratnam, M., 2011. “IR in dialogue… but can we change the subjects? A typology of decolonising strategies for the study of world politics.” Millennium, 39(3), pp. 781–803. Sabaratnam, M., 2013. “Avatars of eurocentrism in the critique of the liberal peace.” Security Dialogue, 44(3), pp. 259–278. Sadowski, Y., 1993. “The new orientalism and the democracy debate.” Middle East Report, pp. 14–40. Sadriu, B., 2015. “Rhetorical strategies of Kosovo’s imams in the fight for ‘women’s rights.’” In The Revival of Islam in the Balkans (pp. 185–203). Palgrave Mac- millan. Sadriu, B., 2017. “Grasping the Syrian war, a view from Albanians in the Balkans.” Nationalities Papers, 45(4), pp. 540–559. Sadriu, B., 2021. “Narratives in international studies research.” In Oxford Research Encyclopedia of International Studies. Sadriu, B., 2019. “Rebranding the war on terror and remaking Muslim subjectivities.” East European Politics, 35(4), pp. 433–456. Sartre, J-P., 2001. “Colonialism is a system.” Interventions 3(1): 127–140. ОБЗОРНЫЕ ЭССЕ n 197 Said, E., 1978. Orientalism: Western concepts of the Orient. Penguin. Salae, H., 2017. “The political accommodation of salafi-reformist movements in Thai- land.” PhD thesis, University of Leeds. Sandberg, S. and Colvin, S., 2020. “‘ISIS is not Islam’: epistemic injustice, everyday religion, and young Muslims’ narrative resistance.” The British Journal of Criminology, 60(6), pp. 1585–1605. Sandrin, P., 2020. “Symptomatic enjoyment: a postcolonial and psychoanalytic inter- pretation of Turkey’s relations with the European Union.” Journal of Interna- tional Relations and Development, pp. 1–25. Sanger, D and Shear, M., 2021. “Biden, Setting Afghanistan Withdrawal, Says ‘It Is Time to End the Forever War.” New York Times, April 14. https://www.nytimes.com/2021/04/14/us/politics/biden-afghanistan-troop- withdrawal.html. Sheikh, M., 2016. Ottoman puritanism and its discontents: Ahmad al-Rûmî al- Âqhisârî and the Qâdîzâdelis. Oxford University Press. Tezcan, B., 2010. The second Ottoman Empire: Political and social transformation in the early modern world. Cambridge University Press. Thurston, A., 2015. “Nigeria’s mainstream Salafis between Boko Haram and the state.” Islamic Africa, 6(1-2), pp. 109–134. Tilly, C. and Besteman, C., 1985. “War making and state making as organized crime.” In: Violence: A reader, pp. 35–60. Türkmen, G., 2019. “Islam, Authoritarianism, and Underdevelopment: Ahmet T. Kuru.” Peace Review, 31. Washbrook, D., 2007. “India in the early modern world economy: modes of produc- tion, reproduction and exchange.” Journal of Global History, 2(1). Wehner, L. E. and Thies, C. G., 2014. “Role theory, narratives, and interpretation: The domestic contestation of roles.” International Studies Review, 16(3), pp. 411–436. Yaycioglu, A., 2016. Partners of the empire: The crisis of the Ottoman order in the age of revolutions. Stanford University Press. Yilmaz H., 2015. “Containing sultanic authority: Constitutionalism in the Ottoman Empire before modernity.” Osmanlı Araştırmaları 45, pp. 231–264. Young, J., 2013. “Repression, dissent, and the onset of civil war.” Political Research Quarterly, 66(3), pp. 516–532. Zaman, M.Q., 2010. The ulama in contemporary Islam: custodians of change. Princeton University Press.